Я тебя сегодня познакомлю со своей змеей в штанах

Шаман - Вау (текст песни)

Я к тебе не ровно дышу, ты не ровно тоже дышишь. Это гораздо Я тебя сегодня познакомлю со своей змеей в штанах. Нравится. Друзья звонили, сегодня едим в клуб На все Я улыбаюсь, вытирая капли пота Я тебя сегодня познакомлю со своей змеей в штанах. Степенен все же я в сравнении с тобой: Ты кровь людей сосешь, я - лоз,. Кто из двоих греховней? А ну, скажи, не покривив душой? - Зачем тебе.

К началу восьмидесятых поселок дорос до статуса города, а жилые районы замкнули кольцо вокруг производственных мощностей. С высоты птичьего полета мебельный гигант казался жирной мухой, которая запуталась в паутине городских улиц.

Парадный вход на мебельное производство расположился в историческом здании самого первого заводоуправления. Фасад приземистого, трехэтажного здания из красного кирпича украшал монументальный лозунг на все времена: А перед главной проходной разбили скверик с обязательным памятником, сами догадайтесь кому.

Вблизи парадного здания забор украшали портретами передовиков-мебельщиков, и скверик был чист да ухожен. Но чем дальше от лозунга, тем и забор все менее и менее презентабельный, и деревца редеют. Практически напротив официального входа, за сквером, через улицу, гордо возвышалась еще одна собственность комбината в целых семь этажей. Выражаясь цинично, семиэтажная собственность как бы отпочковалась от основной, вырвалась на свободу и перебежала через улицу. В доме находился техникум, в нем готовили среднее звено специалистов по мебельному делу.

С крыши техникума прекрасно просматривался и скверик, и лысина памятника, и улица, и официозная проходная. С крыши открывался замечательный вид на вылизанные в канун приезда высокого гостя окрестности. До подмосковного города Энска Змей добрался к утру воскресенья. До появления снайперов на крыше техникума осталось всего или еще сутки.

Для администраций города и комбината, разумеется, всего сутки. То есть слишком мало, чтоб долизать до блеска и без того уже вылизанное. Перед проходной еще горбатились ударники с метлами, а у фасада техникума уже крутились суровые мужчины в строгих костюмах не по сезону, уже проводили рекогносцировку, привязку к местности. Старательных подметальщиков и суровых мужчин Змей рассмотрел из окошка автобуса, маршрут которого пролегал по улице, отделившей техникум от комбината.

Заметил Змей и рекордное количество милиционеров вдоль всей протяженности параллельной бесконечному забору улицы. Со вчерашнего дня Змей несколько изменился.

Куртку-ветровку поменял на пиджак, футболку сменила рубашка. Изменилась его прическа — волосы торчали коротким ежиком. Изменилась и осанка, сегодня он сутулился, от чего казался много ниже своего роста. Автобус свернул с главной улицы Энска, повернулся багажником к забору комбината, и Змей вышел.

Шаркая кроссовками, деловито, но без особенной спешки двинулся переулочками и оказался с тыльной стороны техникума. В отличие от фасада тыльную сторону техникума огородили. За двухметровой капитальной стеной наличествовал хозяйственный двор со всякими полезными пристройками и постройками. Непонятно, что с этого двора можно стырить, но по верху стены тянулась колючая проволока. Суровых мужчин в одинаковых костюмах с этой стороны и техникума, и стены с колючкой — ни одного.

Отсюда вывод — помимо колючки, вьются на двухметровой высоте и проводки сигнализации. Равнодушный взгляд Змея исследовал стену, удостоил внимания проволоку с колючками и скользнул выше. Сутулый гражданин едва-едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Уголки рта потянулись к ушам, как только глаза узрели выпуклый орнамент и на этой, тыльной стороне семиэтажки. Техникум возводили в те времена, когда было принято украшать подобные учреждения барельефами, колоннами и орнаментом.

Это изрядно упрощало планы особого порученца. И по фасаду, и, как выяснилось, не только по нему от первого этажа до крыши тянулись этакие пунктиры кирпичей, нарочно выступавших из плоскости кладки. Они же, эти кирпичные выступы, опоясывали здание и по горизонтали, как бы подчеркивая каждый этаж. Таким примитивным образом архитекторы боролись за индивидуальность, создавая лишние трудности прорабам и каменщикам.

Сдерживая улыбку, Змей отвернулся от техникума, перешел тихую улочку, прошагал по тропинке, пересекавшей газон, вошел в тень тополей, во двор, где пахло сиренью. Почти такой же, как и двор, к которому он привык. И хрущобы вокруг — ну точная копия привычных. Змей шел наугад, искал, где бы перекусить. Денег после частичной смены гардероба и неизбежных трат на транспорт у него осталось всего ничего, а в желудке булькало.

Наконец он неожиданно вышел к довольно-таки приличной пельменной. На компот не хватило, однако трехкопеечная монетка еще оставалась. С удовольствием выпил стакан газированной воды с лимонным сиропом и повернул обратно, вернулся в жилой квартал сразу за тылами техникума.

Проще говоря — все подземные ходы с трубами, проводками, кабелями прокладывались строго-строго! В крысиную вотчину Змей проник через стандартный подвал стандартной хрущобы. Дверь в подвал в отличие от аналогичной в родном до вчерашнего дня парадном Олега Змеева очень удачно была заперта на врезной, а не навесной замок. Змей вскрыл его легко и, разумеется, закрыл за.

Конечно, он изрядно испачкался, ползая в узких пространствах, где и кроликам тесно. И ноги, случалось, мокли, когда в пространствах попросторнее перешагивали вонючие ручейки. Ни фонарика, ни спичек, ни зажигалки с. Кромешная тьма вокруг, и только благоприобретенные навыки помогают петлять по лабиринтам. Подземный марш-бросок затянулся на часы. Несколько часов Змей преодолевал расстояние, которое поверху преодолевается за минуты.

Однако обошлось без трагических приключений. Грязь — ерунда, важно, что руки-ноги целы. Змей даже не поставил себе ни одного синяка. Обошлось даже без серьезных царапин. Полумрак подвалов под техникумом для Змея стал тем самым светом в конце тоннеля, какой является синонимом долгожданной победы. Жаль, до победы было еще. Лишь завтра на крыше техникума выяснится, кто победил: Змей обстоятельства или они Змея Свет сочился в подвальные помещения техникума через узкие щели-бойницы возле самой земли.

Со стороны фасада оконца-бойницы были прикрыты металлической сеткой. Со стороны двора в проемы бойниц спокойно лазили кошки, а значит, и Змей пролезет, когда придет время.

Змей снял пиджак, повесил его на горячую трубу, чтобы грязь до вечера подсохла и ее можно было стряхнуть. Разложил на трубе носки, поставил сушить кроссовки.

Оторвал лоскут от низа рубашки и занялся чисткой оружия.

Шаман - Вау

Он чистил пистолет с маниакальной тщательностью, каждую детальку, пружинку, винтик. Ему некуда было спешить, Змей ждал темноты. А выше и много выше уровня фундамента по этажам техникума ходили серьезные мужчины в одинаковых костюмах. Все двери, кроме входной, местные кагэбэшники опечатали еще вчера, в субботу. Тщательно осмотрели все помещения и наклеили на запертые двери полоски бумаги и на полосках поставили печати.

Приезжие, совершая обход, проверяли работу коллег. Несколько человек готовились заночевать в холле техникума. Один осматривал забор со стороны тылов, только забор, здание его не интересовало, а инспекция капитальной стены-забора удовлетворила. Искусство диверсанта в том и состоит, чтобы использовать стандарты в свою пользу. Шли часы — один, другой, третий. Дежурные в холле позевывали. Прочие приезжие инспектировали жилые и нежилые постройки вдоль улицы, по которой завтра поедет президент, а также цеха мебельного гиганта, которые посетит глава государства.

Часы шли вереницей, уходили в вечность. Часы-бурлаки тянули за собой перегруженный заботами день. Подкрался вечер, разведчик ночи, солнце спряталось от него за бруствер горизонта. За стеной с колючкой и проволокой сигнализации вспыхнули фонари. Контраст между очагами естественного света и мраком во дворике техникума не позволил бы даже самому глазастому наблюдателю, ежели таковой бы вдруг объявился, распознать мелкие архитектурные детали семиэтажки.

Со стороны жилых кварталов техникум выглядел черной глыбой во мраке. И досужий наблюдатель тем паче не разглядел бы, как по сей глыбе забирается человек. Через бойницу подвального оконца Змей вылез во дворик. Вылез и полез вверх по стене, используя в качестве опор выступающие из кладки кирпичи. От естественного страха высоты курсант Змей избавился раз и навсегда на первом же практическом занятии, с ней, с высотой, связанном.

Курсантов подвели к двум высоченным шестам, врытым в землю, и с перекладинами к торчащей на много-много метров вверх строго вертикальной лестнице самого примитивного типа.

Требовалось вскарабкаться до конца лестницы, перелезть через верхнюю перекладину и карабкаться обратно. Чтобы после опять лезть вверх. И так раз за разом. В первый раз страшно, колени дрожат, руки потеют.

И неудобно — кто-то еще лезет вверх, а кто-то уже вниз, а перекладины для всех общие. В первый раз спускаешься, голова кругом, и кажется, что повторить подъем-спуск уже не получится. Разу к пятому к подъему-спуску как бы привыкаешь, и страх потихоньку уходит. А раз через пятьдесят уже не до страхов — мышцы ноют, руки трясутся от усталости, едва ухитряешься цепляться за перекладины, и самому удивительно, что ухитряешься. А через сто подъемов-спусков чувствуешь только усталость, и страха не только нет, но о нем уже просто забыл.

Когда уходит страх, за ним норовит сбежать осторожность. На последующих занятиях, связанных с высотой, курсантов учили дружить с осторожностью. Учили будущих особых порученцев лучшие инструкторы страны по скалолазанию. Курсанты учились ползать по вертикальным плоскостям сразу без всяких страховок. Научились, выжило большинство, однако не все Изображая цепкую муху, Змей добрался до козырька крыши. Схватился за кромку козырька одной рукой, другой оттолкнулся от вертикали, перекинул себя через край, лег боком на горизонтали между кромкой и хлипкой оградкой-перилами.

Не мешкая, перемахнул перила, попутно встал на ноги и пошел, чуть согнувшись, по наклонной плоскости крыши к будке с дверцей, ко входу и выходу с чердака. Дверца была, ясен перец, закрыта. Понятно, что с той стороны. Со стороны чердака ее закрыли, увы, на амбарный замок. С точки зрения здравой логики — идиотизм опечатывать дверь на крышу одиноко стоящего семиэтажного дома, учитывая тот факт, что двери на чердак, разумеется, опечатаны. Змей расшатал скобку с ушком для замка, прибитую с той стороны.

Гвозди выскочили из древесины, и порученец вошел на чердак. Ногтями Змей отщепил от косяка малюсенькие щепочки, засунул их в дырочки от гвоздей и вернул их, гвозди, на место. Скобка с ушком держалась, конечно, слабее, чем раньше, но кто проверял ее на прочность? Инспекторы бросили взгляд на замок, тем и удовлетворились.

А замок, вот он — висит, как и висел. Пока возился с гвоздями, Змей привык к относительной темноте чердака. Относительной, а не абсолютной, как в подземных коммуникациях. Чердак все же не подземелье, под козырьком крыши имеются вентиляционные отверстия, их с большой натяжкой, но можно назвать окошечками. Минимального освещения особому порученцу вполне хватало, чтобы сориентироваться.

То, что порученец рассчитывал найти на чердаке, обнаружилось в очень и очень удобном для Змея месте. Пожарные службы, курирующие техникум, установили ящик, полный песка, около дверей на лестничный пролет чердачного, восьмого, условно говоря, этажа.

Над дощатым ящиком, выкрашенным в красный цвет, большим таким ящиком, по грудь Змею, с плотно-плотно пригнанными досками, висел красный же пожарный щит, на щите — красное ведро, лом, топор и огнетушитель. Змей снял со щита ведро, зачерпнул песка, понес в дальний конец чердака, где был складирован запас транспарантов с лозунгами, прославляющими Октябрь, Труд, Май, Победу и Съезд. За транспарантами нашелся уголок с паутиной, куда Змей и ссыпал песок.

Опорожнил ведро, вернулся к ящику за песком, сделал еще ходку, еще. Из ящика Змей выбрал ровно то количество песка, которое соответствовало объему его, Змея, тела. Лишний песок лег незаметной кучкой под паутиной. Тщательно вычищенное ведро повисло на щите. В кармане пиджака лежал, ждал своего часа, многократно сложенный целлофановый пакетик. Час пробил — Змей достал целлофановую заначку, вытащил пистолет и поместил оружие в герметичный пакетик. Разумеется, к идеальной герметичности Змей не стремился, нырять под воду с упакованным пистолетом не собирался, а от песчинок упаковка, безусловно, спасет оружейную механику.

Змей снял пиджак, накинул на голову. Залез в красный ящик, согнулся, устроился в ямке у самого борта, равной объему его тела. В правом кулаке пистолет с глушителем, обернутый целлофаном, колени прижаты к животу, подбородок к груди, а губы нашли щелку между верхней и следующей плотно пригнанными досками.

Щелка весьма и весьма упрощала. Осталось прикрыть себя песком сверху. Зарываться в песок — особое искусство. Его освоили советские спецназовцы в Афганистане, ему учили и особых порученцев.

Имея запас времени, Змей работал без спешки, строго по науке, и кучка песка сзади за скрюченным телом постепенно уменьшалась, и тело исчезало, маскируясь под сыпучим средством для пожаротушения Промашка вышла Деловая кутерьма в техникуме случилась, как ей и положено, как и ожидал Змей, ранним-ранним утром. Хрустнул, открываясь, замок, что запирал дверь с чердака на лестницу, и она, дверь, распахнулась, ударилась об угол красного ящика, в котором таился Змей.

Мимо укрытия особого порученца прошли люди, ясно из какого ведомства, понятно, куда и. Змей услышал обрывок разговора вполголоса: Широко разрекламированную встречу президента с мебельщиками не будет — не будет!

Впрочем, совсем не факт, что телевидение вообще игнорирует визит главы государства в Подмосковье. Смысловые пазлы чужих реплик легко доукомплектовывать предположением, что телевизионщиков не будет ТОЛЬКО у центральной проходной, на пятачке, вверенном опеке товарищей, оккупировавших техникум.

А за стенами комбината, в цехах и по дороге к ним, весьма вероятно, телерепортеров наберется видимо-невидимо Змей прислушивался к топоту ног, к неразборчивым разговорам, к пощелкиванию тумблеров раций. Змей вслушивался и расшифровывал аудиоинформацию. У кромки крыши рассредоточилось двое или трое снайперов Между краем крыши и будкой с дверью на чердак встал офицер с портативной рацией в руке Между распахнутой дверью на крышу и прикрытой, но, разумеется, не запертой дверью с чердака на внутреннюю лестницу топчутся двое товарищей и тоже с рациями На лестнице, перед дверью на чердак, дежурит еще один товарищ А другую чердачную дверь в другом крыле, похоже, и не открывали Двое с рациями на полпути к открытому пространству крыши засуетились — бубнят в микрофоны переговорных устройств непонятно чего, не разобрать, но явно более возбужденно, чем минуту.

И Змей решил, что пора размяться. Продолжая лежать, как лежал, Змей напрягал и расслаблял мышцы. Или хотя бы смотрели в ее сторону. Товарищи смотрели в открытый проем хода на крышу. Они напряглись, залаяли в эфир громко, дублируя друг друга, докладывали: И Змей, конечно же, тоже понял, что кортеж с президентом подъезжает.

Пришла пора особому порученцу проявить. И время для Змея потекло по-иному. Каждую последующую секунду он насытил действием до предела. Все началось с прыжка Змея. Он и вскочил, и прыгнул единым махом. Пиджак слетел с головы особого порученца, песок будто взорвался.

Миллиарды песчинок подкинуло вверх. Обгоняя песок, Змей взвился над ящиком, перемахнул через борт. Его свободная от пистолета в целлофане рука сразу же потянулась к лому на пожарном щите. Рука сорвала лом еще до того, как кроссовка коснулась пола. Сила тяжести остановила песчинки, потянула их. А Змей уже встал на ноги и вбил острый конец лома в пол так, что тупой конец уперся под скобой дверной ручки.

Первые песчинки упали на пол, когда Змей разворачивался спиной к блокированной двери с чердака на лестницу. Разворачиваясь, сорвал с красного щита красный топор освободившейся от лома рукой. Указательным пальцем другой руки порвал целлофан, ощутил дугу спускового крючка. Еще не весь песок упал на пол, а Змей закончил крутой разворот и метнул топор. Кувыркаясь, топор просвистел в воздухе. Змей прыгнул за ним следом. Товарищи с портативными рациями, надо отдать им должное, отнюдь не зря ели свой сдобный хлеб с красной икрой из кремлевских распределителей.

Тот, что стоял ближе к Змею, успел разжать кулак, выпустить портативную рацию и запустить пятерню за отворот пиджака. А тот, который находился чуть поближе к ходу на крышу, так вообще — почти-почти!

Обух топора ударил по ребрам менее расторопному товарищу на первом плане. Пуля пробила кисть более ловкому службисту, буквально выбила из его кулака — почти-почти! И с лету отправил в глубокий аут товарища с простреленным запястьем. Три огневые точки на крыше.

Трое, как оказалось, снайперов лежат у кромки. Каждый получил по заряду свинца. Офицер с рацией, что стоял недалече от будки с распахнутой дверцей, в отличие от коллег на чердаке вообще не успел никак отреагировать на нештатную ситуацию. Шума с чердака он не слышал, мешали шумы с улицы.

Он честно делал свое охранное дело, однако думал о постороннем. Он был старше и по возрасту, и по званию многих задействованных. Со дня на день он ждал повышения и перевода на кабинетную работу. Позавчера у него заболела дочка, загрипповала.

Вчера разболелся зуб под коронкой. Он опомнился, только когда ствол с глушителем смял жировую складку у него на шее и удивительно спокойный голос прошептал в самое ухо: Я скажу президенту несколько слов и сдамся. Свяжите меня с Горбачевым. Янаев вместо Горбачева приехал. Извинись за меня перед ребятами, которых я малость поранил, ладно? Остальное суровым мужским слогом пишу я — литературный негр, а точнее — литературная негритянка года рождения, выпускница журфака, симпатичная как некоторые говорят и совсем не дура как я сама считаю.

Пишу я, ну а сочиняет, конечно, автор. То есть, судя по его точно воспроизведенному предисловию, не совсем сочиняет, а пересказывает.

Лишь предисловие написано абсолютно разборчиво, обведено красным фломастером, и рядом на полях есть ремарка, мол, перепечатать сие надлежит слово в слово. Заглянув в конвертик, я решительно пошла в поликлинику и уволилась. Теперь работаю только в офисе днем и вечерами-ночами над рукописью. Стучать по клавишам ноутбука гораздо приятнее, чем мыть коридоры в поликлинике. Днем, заполняя на древнем компе всякие разные бланки да ведомости, я прям мечтаю поскорее вернуться на шестиметровую кухню, заварить крепкого кофе и уйти с головой в какую-никакую литературную работу.

Какое-никакое, а все же творчество Студенткой я мечтала стать звездой хотя бы звездочкой криминальной журналистики. На престижном факультете я была белой вороной. Не одна я, конечно, но нас таких было. В основном там учились особи, обреченные на звездность, чьи родители либо сами звездились, либо корешились с главными редакторами гламурных журналов, раскрученных газет, развлекательных телешоу. А у моей неполной семьи никаких связей-блатов в мире массмедиа отродясь не бывало.

Наивная, я думала, что криминальные хроники — это как раз та мужская ниша, куда миловидной девушке будет втиснуться проще. По аналогии с армией, куда берут для контраста определенный процент женщин.

Где-то, в чем-то, конечно, я изобретала велосипед. Псевдодокументалистика цветет и пахнет на всех каналах. Я же пробовала делать то же самое средствами печатного слова. Причем в стилистике, привычной для читателей детективной литературы.

И что в итоге? Писать, как суровые самые суровые мужчины-детективщики, я хрупкая девушка научилась. У кого язык повернется? Вот вы сейчас читаете эти строки и разве скажете, что они написаны молодой мягкой и пушистой, между прочим женщиной?.

Поставленной цели я добилась, поднаторела превращать в сочную беллетристику сухие криминальные сводки, однако с постоянной работой по профилю вышел сбой. Кое-какие мои опусы иногда то чаще, то реже брали отдельные периодические издания, кой-какая денежка капала чаще редкаяно пристроить куда-либо трудовую книжку мне так и не удалось. Проклятая се ля ви. Треклятая се ля ви заставила меня снять квартиру. А за аренду хоть и однушки в хрущобе, сами понимаете, надо платить регулярно и до фига.

Пока искала постоянный регулярный, как месячные источник дохода, я даже любимые сережки, бабушкино наследство, однажды из ушей вынимала и носила в ломбард. Ежемесячный доход я искала в экстазе всеми возможными способами: А кто ищет, тот, как говорится, всегда найдет. Только почему-то умалчивается, что найдет не совсем то или совсем не точто искал. Нашлась-таки для меня вакансия без интима и сетевого маркетинга.

Нашлось место в офисе одной фирмочки-лилипута. Скучнейшая работа за старым компьютером, зато строго с 9 до Тупой труд в коллективе стареющих толстых теток но каждая так молодится — и смех, и слезы! Моя официальная зарплата с вычетом всех налогов составляет чуть меньше сотни. И в конверте из рук начальника я получаю еще А за съемную квартиру мне надо платить.

Таким образом, перманентно чуть-чуть не хватает. Про транспорт до офиса я добираюсь на метро и двух троллейбусах и возвращаюсь так жепро еду, маникюр-педикюр ненавижу, когда ногти у меня не в порядке!

Недостающее чуть-чуть за квартиру и на все остальное на что останется вплоть до сегодняшнего вечера я добирала, подрабатывая уборщицей. Махала шваброй такой у меня был фитнес с Я считаю, мне повезло прочитать объявление на троллейбусной остановке возле съемной квартиры: Читающим людям вообще везет, примите к сведению. Я считаю, и автору пересказа про Змея повезло прочитать мой последний опубликованный крим-опус опус опубликовали уже после того, как я арендовала квартиру.

Хорошо для дела хорошочто автор не поленился связаться с редколлегией которая затянула с публикацией и выяснить номер моего мобильного телефона. И ему хорошо, и. Ему, потому что более старательной литнегритянки он бы фиг нашел. А мне потому, что появилась надежда. Я взяла расчет в поликлинике, я надеюсь очень! Разумеется, о своих надеждах я ему, автору, ни гугу.

Вы себе не представляете, как это здорово — еще раз пересчитать купюры, полученные за литподенщину, заварить крепкого кофе, включить ноутбук и уткнуться носом в синопсис следующей вехи из жизни симпатичного мне главного героя. Если бы еще соседи сверху вырубили музон, я бы вообще, наверное, испытала нечто сродни оргазму. Нет, я не понимаю, разве меня одну достают эти веселые соседи?! И над ними, и рядом с ними ведь тоже кто-то живет, правда?

Раньше по будням, после фитнеса со шваброй, я засыпала еще в душе, но сейчас музыка наверху мешает сосредоточиться. И самое обидное, квартиру мне сдали без всяких юридических формальностей, а это значит, что и прав у меня никаких.

В том числе и права стучать на офигительные децибелы после Неужели все квартиры вокруг музыкальной занимают так же, как и я, бесправные съемщики? Да не может такого быть!. Интересно, как звали того гения, который придумал беруши? Годосень Змей меняет кожу 1. С середины го Пролетаркой верховодил персонаж по имени Гена, по кличке Крокодил. Он подмял под себя район после того, как сел прежний теневой король рабочей окраины, которого все звали Самбист.

Король пролетарских отправился, красиво говоря, в изгнание, в мордовские лагеря, вместе со всей своей королевской ратью, а природа, увы, не терпит пустоты.

У него шла кровь носом. Я не знал, что мне делать со своей победой, и, как всегда, когда чувствовал себя более сильным, хотел пощадить его и даже помочь. Я отпрыгнул и отступил. Он полежал ещё минуту, потом встал. На этом он повернулся ко мне спиной и пошёл прочь. Его белая рубашка и красивые брюки-гольф были измазаны землёй.

Я рассказал дяде о приключении, и он предположил, что забияка собирался завладеть нашим воздушным змеем, покорённый видом этого шедевра. Я в самом деле начинал чувствовать за собой какую-то неведомую мне вину. Но сколько ни ломал голову, ничего не мог вспомнить; я мог себя упрекнуть только в том, что несколько дней назад послушался Лилу и выпустил ужа во время мессы, что оказало на публику в высшей степени удовлетворительное действие.

Я с нетерпением ждал часа встречи со своим противником, чтобы заставить его сказать, чем вызван его мстительный гнев по моему адресу и какое зло я ему причинил. Думаю, он поджидал меня в зарослях шелковицы на краю оврага. На нём была куртка в белую и голубую полоску, то есть блейзер, как я узнал, когда привык к хорошему обществу, и белые фланелевые брюки. На этот раз он, вместо того чтобы прыгнуть на меня, выставил вперёд ногу и, сжав кулаки, принял позицию английского бокса.

Это произвело на меня впечатление. Я ничего не понимал в боксе, но видел точно такую же стойку на фотографии чемпиона Марселя Тиля. Он сделал ко мне шаг, потом другой, вращая кулаками, как будто заранее наслаждался сокрушительным ударом, которым поразит. Оказавшись совсем близко, он начал подпрыгивать и пританцовывать вокруг меня, иногда прижимая кулак к своей щеке, то подступая вплотную, то немного отпрыгивая назад или вбок.

Так он пританцовывал некоторое время, потом кинулся на меня и наткнулся на мой кулак, который угодил ему прямо в лицо. Он сел, потом сразу же встал и снова начал пританцовывать, иногда выбрасывая руку вперёд и нанося мне удар-другой, которых я почти не чувствовал. Наконец мне это надоело, и я влепил ему тыльной стороной руки хорошую нормандскую оплеуху.

Наверное, я, не желая этого, сильно его ударил, потому что он снова упал, и теперь рот у него был в крови, Я ещё никогда не видел такого хрупкого парнишку. Он хотел подняться, но я прижал его к земле.

Он молчал и с вызовом глядел мне прямо в. Я не мог его проучить: Оставалось только взять его измором. Так что я продержал его на земле около получаса, но так ничего и не добился. Не мог же я в самом деле просидеть на нём целый день. Я боялся ему повредить. У него были мужество и воля, у этого олуха. Когда я наконец отпустил его, он встал, поправил свою одежду и длинные светлые волосы и повернулся ко мне: Я снова спросил свою совесть и, не найдя, в чём себя упрекнуть, решил, что мой упорный противник принимает меня за кого-то другого.

Мистер Джонс подмигнул мне, и я услышал традиционное и дружески насмешливое: Я бегом поднялся к себе, чтобы умыться, надел чистую рубашку, смочил волосы и, сочтя результат малоудовлетворительным, взял в мастерской клей, которым воспользовался как помадой.

Затем я с серьёзным видом уселся на заднем сиденье, с пледом на коленях, но, к большой досаде мистера Джонса, выпрыгнул из машины, которая уже тронулась, и снова побежал в свою комнату: Он удалился с беспечным видом.

Надеюсь, вы будете друзьями. По крайней мере, вас объединяет одно: Госпожа де Броницкая лежала с мигренью, и Лила с лёгкостью играла роль хозяйки дома, знакомя меня с гостями: Большинство находившихся здесь влиятельных парижан ничего не знали о моём дяде, но делали вид, что понимают, чтобы не быть пойманными на каком-нибудь вопиющем невежестве.

Все они были одеты с ошеломляющей элегантностью. Мне было неловко среди них в моих стоптанных башмаках, пиджаке с лоснящимися рукавами и с вылезающим из кармана краем берета. Я храбро боролся с ощущением приниженности, представляя себе того или иного гостя, в этих брюках с жёсткой складкой, клетчатом пиджаке и с жёлтым галстуком, в воздухе, привязанным за бечёвку, конец которой я буду держать в руке и тянуть туда-сюда.

Так я в первый раз использовал воображение с целью самозащиты, и ничто в жизни не пригодилось мне так, как. Разумеется, я был далёк даже и от зачатка общественной позиции, но предавался некоему самовыражению, в котором тем не менее присутствовал если не революционный, то по крайней мере подрывной элемент.

Франция будет нуждаться в таких людях, как ваш дядя. Я заметил на лице Лилы лукавый проблеск, который уже хорошо. У меня вдруг возникло желание спасти пирожное от ожидающей его участи. Среди всех этих шикарных людей я чувствовал себя стёртым в порошок, и мне казалось, что единственной возможностью утвердить себя в глазах Лилы был какой-то геройский поступок, Я деликатно вынул пирожное из пухлой руки господина Устрика и поднёс его к губам. Мне это многого стоило, моё сердце билось очень сильно.

Я ещё не мог ни сравняться со своим предком Флери, погибшим на баррикадах в м, ни войти во главе войск в Берлин, взяв в плен Гитлера, чтобы поразить Лилу, но всё же мог показать ей, из какого металла я отлит. Когда господин Устрик увидел, как пирожное исчезло у меня во рту, на его лице появилось выражение такого изумления, что я вдруг понял всю дерзость своего поступка.

Ни жив ни мёртв, так как ещё не обладал силой характера настоящих революционеров, я повернулся к Лиле. Я видел на её лице выражение нежного удивления. Она взяла меня за руку, увела за ширму и обняла: Мы — народ сорвиголов. Ты был бы хорошим уланом при Наполеоне, а потом стал бы маршалом. Я уверена, что ты добьёшься многого в жизни. Я решил испытать её. Я хотел знать, любит ли она меня ради меня самого или только из-за подвигов, которые я собирался совершить ради неё.

Она покачала головой и погладила меня по щеке почти материнским жестом. В тот день у Броницких присутствовали некоторые из самых известных людей большого света того времени, но их имена были мне так же неизвестны, как им — имя моего дяди. Только один из них проявил ко мне дружеский интерес. Это был знаменитый лётчик Корнильон-Молинье, проявивший большое мужество во время своего неудачного перелёта из Парижа в Австралию, который он пытался осуществить вместе с англичанином Молиссоном.

Я едва прикасался к сладостям, мороженому, крему и экзотическим фруктам, которые подавались на серебряных блюдах с гербом Броницких — позолоченной волчицей. Я чувствовал себя тем более скованно в этой атмосфере роскоши и элегантности, что напротив сидел двоюродный брат Лилы, мой хрупкий и храбрый лесной враг. Ханс фон Шведе держался очень прямо, положив ногу на ногу, и, поднося к губам чашку, прижимал локоть к боку.

Он не проявлял ко мне враждебности и ни разу не попытался извлечь пользу, посмеявшись над разницей в нашей одежде — его блейзером с посеребрёнными пуговицами и брюками из белой фланели и моим старым, слишком узким костюмом, который подходил как нельзя хуже к обществу, в котором я находился.

Он меня просто не замечал, и я утешался, отыскивая на его лице неоспоримые доказательства своего существования: Он рассеянно ковырял ложечкой свой смородиновый шербет, придавая ему форму розы. Что касается Бруно, он спокойно сидел среди нас, по-прежнему немного сутулый, немного рассеянный, с растрёпанными кудрями, где уже виднелось несколько седых нитей, несмотря на его шестнадцать лет. Есть такие очень кроткие лица, которые кажутся созданными для зрелости и готовы встретить снегопад ещё весной.

Мальчики встали все втроём, когда подошла Лила; она усадила меня рядом с. Помню, что я всё время чувствовал, какие на мне короткие брюки: Что до наших дорогих родителей, делается страшно при мысли, что с ними стало бы, если бы их так хорошо не прикрывало генеалогическое древо. Отец потерял бы свой аристократический вид, став похожим на мясника, а мать, если бы она не могла больше платить мадемуазель Шанель, парикмахеру Антуану, массажисту Жюльену, специалистке по гриму Фернандо и жиголо Нино, начала бы походить на близорукую горничную, которая не знает, куда девала утюг… Лила ела эклер.

Я с удовольствием отметил, что у него немецкий акцент. Поскольку Франция и Германия всегда были врагами, я чувствовал, что, какова бы ни была причина его нападения, я хорошо сделал, что проучил. Можно сделать то же с самой природой — находить, что у птиц глупый вид, что собаки гнусны, потому что вылизывают себе зад, и нет никого глупее пчёл, потому что они делают мёд для. То, что начинается таким взглядом на вещи, становится жизненным принципом.

Если всё перекашивать, то всё будешь видеть кривым. Тад повернулся ко мне: Это то, что называют идеалистом. В семнадцать лет я больше не бросаюсь очертя голову ни в дружбу, ни во что другое. Хотя я и поляк, быть сорвиголовой — не моё призвание.

Это было хорошо для наших предков-улан, у которых была необходимая святая дерьмовая глупость. Но это у них пройдёт, когда они поймут, что я люблю их обоих и что, таким образом, ревновать не к кому. Я ещё не произнёс ни слова. Однако я чувствовал, что настал момент так или иначе проявить себя, ибо я не имел права забывать, что я племянник Амбруаза Флери и должен быть его достоин.

shaMan - Вау (Жарка) слова песни (текст)

Я ничего не знал об искусстве блистать в обществе, но страстно желал тут же на глазах у Лилы доказать какое-нибудь своё неоспоримое превосходство, которое бы всех посрамило. Если бы на свете существовала справедливость, я получил бы в эту минуту дар летать в облаках, или оказался лицом к лицу со львом, чья судьба была бы плачевна, или завоевал титул чемпиона всех разрядов на ринге, у края которого сидела бы Лила.

Но всё, что я мог сделать, это спросить: Должен сказать, что мне удалось по крайней мере удивить. Трое юношей внимательно на меня поглядели, потом обменялись между собой взглядами. Лила была в восторге. У неё был священный ужас перед математикой, так как она находила, что у цифр неприятная привычка утверждать, что два и два — четыре, в чём она видела что-то противное самому польскому духу.

Впрочем, я ничего не имею против шутов, которые разрезают женщин на куски и достают кроликов из шляпы, это такой же способ, как и другие, чтобы зарабатывать на жизнь… если в этом есть необходимость. Или перемножу любые цифры. Или прочтите мне колонку из ста цифр, и я повторю её в том порядке, как вы прочли.

Мне понадобилось на несколько секунд больше обычного, потому что я волновался, а это был вопрос жизни и смерти. Но Тад вынул из кармана блокнот и карандаш и сделал подсчёт.

Лила захлопала в ладоши. Я не выбираю первого попавшегося. Может быть, он согласится подвергнуться некоторым дополнительным испытаниям… Это было трудно, но я справился без единой ошибки. В течение получаса я повторял по памяти списки цифр, которые мне читали, извлекал квадратные корни из бесконечных чисел и перемножал такие длинные цифры, что результаты могли бы заставить побледнеть от зависти звёздные пространства. Граф Броницкий тут же пришёл за мной; он, видимо, решил, что где-то в глубине моего мозга скрывается приспособление, при помощи которого можно будет выигрывать в рулетку, баккара и на бирже.

Этот человек глубоко верил в чудеса в денежной форме. Так и вышло, что меня пригласили стать посреди гостиной перед публикой, среди которой находились некоторые из самых известных деловых людей того времени — их неотразимо притягивали цифры.

Никогда ещё я не занимался устным счётом с такой отчаянной волей к победе. Конечно, никто в этой семье не называл меня плебеем и не давал почувствовать моё низкое общественное положение. Семья Броницких принадлежала к такой старой аристократии, что они начали проявлять к народу немного печальное ностальгическое влечение, какое можно испытывать только по отношению к вещам несбыточным.

Только так можно понять, с каким трепетным жаром, с каким волнением я вступил в этот бой во имя чести. Стоя на сверкающем паркете, выдвинув ногу вперёд, скрестив руки на груди, с пылающими щеками, я умножал, делил, извлекал квадратные корни из огромных чисел, называл на память сотню телефонных номеров, которые мне читали по справочнику, высоко держа голову под картечью цифр, пока обеспокоенная Лила не пришла мне на помощь, схватив меня за руку и бросив присутствующим дрожащим от гнева голосом: Не знаю почему, но, хотя я вышел из своей битвы победителем, я чувствовал себя грустным и униженным.

Тад, который появился вместе с Бруно, отодвинув бархатную портьеру, отделявшую нас от высшего общества, объяснил мне мою растерянность. Ты обладаешь довольно необычным талантом.

Постарайся не стать цирковой собачкой. В самом деле, мой дорогой брат, с твоим складом ума тебе бы банщиком работать — ты так любишь окатывать холодным душем! Тад поцеловал её в лоб: Жаль, что ты мне сестра! Ханс был здесь с бутылкой порто в руке. Я с трудом выходил из своего состояния мозгового и нервного напряжения, но вид этого красивого тонкого и светлого лица помог мне полностью прийти в.

Я ненавидел эту подчёркнутую элегантность, эту выправку — рука в кармане, локоть прижат к телу — происходившего от тевтонских завоевателей или балтийских баронов хвастуна, с которым я справился одной рукой. С тех пор как исчезло рыцарство, мир научился считать, и всё только усугубляется. Мы ещё увидим исчезновение всего, что не может быть сведено к цифрам, например чести. Тад наблюдал за нами с улыбкой. Брат Лилы обладал почти физическим даром беспечности — он как бы пытался замаскировать то, что в нём было необычного и страстного, принимая равнодушный и немного усталый вид.

В четырнадцать лет он был самым молодым из нас и самым хрупким. Тем не менее он готовился к военной карьере, как все фон Шведе. Его отец был убит во время войны годов, а мать, как и моя, умерла вскоре после его рождения; он воспитывался у тётки в замке Кремниц, в Восточной Пруссии, всего в нескольких километрах от поместья Броницких в Польше. Пока мы обменивались более или менее любезными репликами, Бруно держался в стороне, выстукивая по краю стола воображаемую мелодию.

Может быть, будет буря, молнии… Происшествие! Она подняла глаза к небу, но над нами, как это случается слишком часто, был только потолок. Тад мягко взял её под руку: Когда мы дошли до пруда, упало несколько капель дождя. Пруд был творением известного английского пейзажиста Сандерса, создавшего в Европе бесчисленные цветочные апофеозы. Отец Лилы потратил миллионы на украшение поместья в надежде продать его в пять-шесть раз дороже какому-нибудь ослеплённому нуворишу.

Мы взялись за вёсла. Лила томно возлежала на подушках. Упало несколько капель дождя, свидетельствовавших о милости неба, избавившего нас от ливня. В облаках ощущалась тяжесть, которая увеличилась бы при порыве ветра, но ветер не спешил дуть. Птицы лениво отдыхали перед дождём. Очень далеко слышался шум поезда, но он не вызывал волнения, так как это был только поезд Париж — Довиль, не напоминающий о дальних путешествиях.

Приходилось грести осторожно, чтобы не повредить водяные лилии. От воды славно пахло свежестью и тиной, и насекомые падали в воду там, где надо, и от них разбегались маленькие круги. В это время не было моих любимых стрекоз. Иногда подлетал шутки ради большой глупый шмель. Я был самым сильным гребцом, но она не обращала на это никакого внимания; впрочем, я должен был подчиняться ритму остальных.

Приходилось уклоняться от ухоженных веток, а то с них упало бы несколько цветков. Имелся, конечно, и маленький мостик изумительного рисунка, увитый белыми цветами, специально выписанными из Азии. Но это был единственный явно искусственный штрих, остальные растительные массивы, тщательно продуманные, выглядели естественно.

Она играла своими волосами, и её глаза, такие голубые, что, казалось, отнимали часть синевы у неба, приобрели выражение серьёзности, означавшее её преклонение перед мечтой. Не знаю ещё, что я буду делать, но я буду единственной. Конечно, сейчас не та эпоха, когда женщина может изменить карту мира, но надо действительно быть мужчиной, жалким мужчиной, чтобы хотеть изменить карту мира. Лила одна переплывала Атлантический океан, как Ален Жербо; Лила писала романы, которые переводились на все языки; Лила становилась адвокатом и спасала человеческие жизни чудесами красноречия… Эта белокурая девушка, лежащая на восточных подушках, даже не подозревала, что уже была для меня более необыкновенным и волнующим созданием, чем все те, о ком она говорила в неведении себя самой.

Тяжёлый запах стоячей воды поднимался вокруг нас при каждом взмахе вёсел, пушистые травы ласкали моё лицо; иногда между кустов показывались искусственные дали чащи, так прекрасно сделанной, что надо было смотреть очень холодными глазами, чтобы помнить, что это только английский парк.

Когда люди стареют, у них меньше шансов всё испортить, потому что на это уже нет времени и можно спокойно жить, довольствуясь тем, что уже испортил. Она станет новой мадам Кюри или даже ещё лучше, совсем в другой области, которую, может быть, ещё не открыли. Что касается меня, то я надеялся, хотя и с некоторым стыдом, что Лила права: Но Лила была неутешна, и слеза медленно скользнула по её щеке и остановилась как раз там, где могла блестеть. Разумеется, она её не стерла.

У меня была веская причина чувствовать себя удовлетворённым: Он отвернул голову, и я не видел его лица, но втайне торжествовал. Я плохо представлял себе, как он сможет объяснить Лиле, что его тоже ждёт блестящее будущее и что в немецкую военную академию он поступает из любви к польке. Я чуял, что здесь я держусь за нужный конец бечёвки, как у нас говорят, и не собирался его выпускать. Я даже позволил себе роскошь немного пожалеть соперника. Этот век не благоприятствовал тевтонским рыцарям.

Впрочем, надо признать, что понравиться женщине становилось всё труднее: Но почему же каждое созвездие имеет свои диковинно-затейливые очертания?

Здесь видна скорее прихоть случая, чем чья-то разумная воля. И он расставил бы звезды в определенном порядке, соблюдая точность и повторимость расстояний. Но звезды рассыпаны как попало. Уже одно это вселяет в душу горечь сомнении. Но Аристотель пишет, что небо никем не создано и не может погибнуть. Оно вечно, без начала и без конца, и нет силы, способной заставить его двигаться не в ту сторону. Ведь Аристотель жил почти за тысячу лет до пророка.

Ибо сомнение - корень познания". Ибо он ниспослан в объяснение всех вещей. Однако он,- простите, учитель,- не приемлет и вечность с бесконечностью: Кто-то из старших пишет: Все имеет свое начало. А у Вселенной его. Над этой загадкой много людей ломало голову до. Раз уж возник такой вопрос, человек не перестанет пытать: Отсюда и всякое сумасбродство.

Оттого, что этот сверкающий мир, хоть и кажется близким, рукой подать, остается все же недоступным. Что толку, что знаешь название той или иной планеты, звезды? Побывать бы на. Но она - для небожителей. Людей и чертей, говорится в коране, задумавших влезть на небо, встретит яркий зубчато-мелькающий пламень. Человек приравнен в священной книге к черту. Может, не зря вопрошал хмельной старичок Мохамед в Баге-Санге: Он был из этих мест. В этой книге он излагает учение румийца Птолемея о планетах.

И еще я тебе дам "Звездный канон" Абу-Рейхана Беруни. Его вещь - посерьезнее. Беруни намекает на вращение Земли. Хотя, правда, еще индус Арьябхата писал пятьсот лет назад, что она вертится вокруг своей оси и вокруг солнца. Читай на досуге, может, найдешь у них ответ на те вопросы, что тебя тревожат. Их самих многое сбивало с толку. С одной стороны - коран, с другой - истинное знание. И бейся, мечись между ними, как можешь. Пить грех, и хочется пить. Потому - разлад в душе.

Шейх Назир Мохамед Мансур - ученый известный, и Омара удивляло, что не купит он или не снимет себе хороший дом, живет в келье при медресе, как малосостоятельный приезжий ученик. Но зато, наверное, келья у него громадная, светлая, вся в коврах. Он чуть не упал, увидев келью шейха!

На земляном полу ветхий коврик. В одном углу - свернутая постель, в другом - сундучок, должно быть, с книгами. В нише - поднос, щербатые чашкиплошки. Дыня оказалась сочной, спелой, пахучей. А вы-то умный, ученый Мало ума - плохо. Много ума - еще хуже. Хорошо человеку среднего ума, которого ровно столько, сколько надо, чтоб человек был доволен собою и жизнью. У него нет сомнений, и он благоденствует. А мы с тобою Сейчас мы смотрели с тобою на звезды. И что перед нею наша нужда и наше благополучие?

Но, поскольку их было все равно не достать, Омар, забыв о звездах, обратился к делам земным, человеческим. К тому его побуждала плоть. Будь хоть трижды умен и учен, от животной сути своей никуда не уйдешь. Если, конечно, ты не худосочный калека. К четырнадцати годам его будто подменили: Это уже другой Омар. Невыносимо наглый, до жестокости драчливый и даже - глупый. Юнец все чаще заглядывался на соседских девочек и еще пуще - на взрослых женщин, на их животы и бедра.

По лицу пошла красная сыпь. Однажды в знойный полдень, не находя себе места, он забрел в отцову мастерскую. Она состояла из низких тесных помещений, где работали пожилые мужчины, старухи и отдельно - молодые женщины и девушки. Здесь шили палатки, полосатые, белые, черные: Его угораздило попасть на женскую половину. Лишь Ферузэ, вдова лет двадцати семи, осталась с открытым лицом. Она имела на это право: Гранатово-румяная, с дивно густыми бровями вразлет, с черной порослью пуха на верхней губе, она воскликнула с радостным удивлением: Давно ты к нам не заглядывал.

Смотри, как вырос, как похорошел И, смерив мальчишку темно-карими, с желтой искрой, умными глазами, смутилась, встретив его дурной, жаднопристальный и требовательный взгляд, покраснела, опустила голову.

Тугие губы ее задрожали, тугая грудь резко всколыхнулась. Должно быть, ей томно было сидеть с утра, скрестив ноги, и ощущать под истрепанным войлоком твердый выступ земляного, в глубоких выбоинах, пола. Теперь они уже не могли просто так разойтись.

Он выжидательно топтался возле нее, между ними сразу возник безмолвный уговор. Она укололась большой иглой. И спросила внезапно охрипшим голосом: Звезды есть и на земле. Это в сто раз лучше, чем с уличной потаскухой.

Лишь бы наших сестер и дочерей не таскал в чулан". В шестнадцать лет Омар был уже взрослым мужчиной. К тому же хорошим лекарем, поваром и музыкантом. Ну, и коран, разумеется. Язык его ритмичен, певуч, но надрывист и навевает тоску, безнадежность.

Стихи корана яростны, пугающи. Куда больше по душе Омару стихи Адама поэтов - Рудаки, особенно его золотые четверостишия. Он успел уже побывать у трех-четырех других пылких женщин, охочих до свежих юношей.

Женщине, видно, надо поплакать, чтоб горячей любить. На плечах Омара долго не заживали следы от их острых зубов. Но на сердце рубцов не оставалось. И был ей по-своему верен. То есть исчезал, непокорный и гордый, казалось бы, навсегда,- и очень скоро возвращался с виноватым видом. Но однажды ей пришлось внезапно уехать куда-то за город, в селение, на похороны дальней родственницы. Они не успели даже попрощаться, он узнал, что ее нет, от. Омар, истомившийся, темный, усохший, забрел на третий день в чулан, посмотрел с печалью на голые стены, тюки на полу Она приехала, тоже не в себе, и с тех пор Омар не покидал свою Ферузэ.

Она была улыбчивой, послушной, всегда готовой ответить на ласку - и сама Неисчерпаемо ласковой. Беспечна, добра и чиста, безусловно чиста, бескорыстна, она потешалась над ним и собою.

Сваты 4 (4-й сезон, 12-я серия)

Ее забавляла их связь. Обычно вдовы выходят замуж за пожилых порядочных мужчин - или заводят степенных обеспеченных любовников. А тут зеленый юнец, который ни жениться на ней не может, ни помочь ей деньгами. Но зачем они, деньги? Разве любовь - для желудка? Нет, она для души. Любишь потому, что хочешь любить. И того, кого хочешь. И заодно устроить пирушку под чинарами. Они уговорили Омара пойти с. Раз-другой, соблазнившись, он уже принимал участие в их развлечениях. Даже пил, но после ходил чуть живой, тихий и белый, как хворый старик.

Его нутро вина не выносило. На сей раз, однако, он согласился с легким сердцем. Все хорошо - и дома, и в медресе. Здоровье теперь у него безупречное. Парень он рослый, красивый.

Каждый новый день приносит новую удачу. Предвкушая отменную забаву, хрустя на ходу огурцами, свежесть которых придавала зеленую терпкость их сочной болтовне, юнцы веселой гурьбой приближались к городским воротам. В их глазах отражалась ясность молодого летнего неба. Но у ворот кто-то окликнул Омара: С твоей матерью плохо. И вновь, как тогда, на Фирузгондской дороге, где погиб Ахмед,- в голове странный шум, и ноги трясутся, и внутри - гнусная дрожь.

Он еще позавчера отлучился из дому, и его порывистому воображению представился черный черт, гогочущий над красной лужей в зеленой траве. Руки искусала, платье разодрала. Он только что надкусил огурец и так и стоял с вяжущим, точно квасцы, горьким куском во рту: Прощай, лужайка под чинарами! Омар, сразу осунувшийся, бросил в пыль надкушенный огурец, вьшлюнул то, что было во рту, и поплелся, несчастный, прочь, не сказав приятелям ни слова, даже не кивнув.

И зачем женщины злые обзаводятся детьми? Чтобы всю жизнь измываться над ними - издалека и вблизи, не давать им свободно вздохнуть и шагу спокойно ступить? Не можешь быть матерью - не рожай! Что еще там с нею стряслось? Крикливость, вспыльчивость, сварливость уже давно за нею водились. И не раз она повергала беднягу Омара в гневное изумление своей внезапной, непонятной яростью. Она ему душу истерзала с первых же лет его жизни.

Но волосы рвать, руки себе кусать Нет, наврал, должно быть, соседский мальчишка, ушедший вместо него на рыбалку. Ужалил, змееныш,- и уполз. Жаль, Омар не дал ему по шее. С его появлением скорбно умолкли. Морозная дрожь хлынула от крестца вверх по спине Омара. Сестренка ревела у когото на руках. Год назад у него появилась сестра, и по настоянию Омара ей дали имя Голе-Мохтар.

Девочка рванулась к. Омар схватил ее, прижал к груди, двинулся, шатаясь, к дому. Видно, и впрямь ты сделался бродягой. Дочка, иди ко. Иди, детка, не бойся.

Двор загажен конским навозом, засыпан клочьями сена. Такого у них никогда не бывало. Хорасанцы - народ чистоплотный. Ибрахим, увидев сына, встал, заковылял навстречу, припал, несмело всхлипывая, к его плечу. Ибрахим пугливо оглянулся на работников, молча толпившихся под навесом. Аллах наказал нас за нашу греховность. Обычно в икту отдают посевную землю, и владелец ее - иктадар взимает с крестьян в свою пользу подать деньгами и продовольствием, которую прежде община вносила в царскую казну.

Но в икту передаются также и доходы с разных заведений, торговых и ремесленных: Не все ли равно, кому платить законный налог - государству или иктадару. Так и так платить. Уплатив государству положенную подать, ты спокоен: Если, конечно,- он оглянулся,- у власти добрый правитель, а не безу Наш иктадар - важный сельджукский начальник. Рысбек, да смягчит аллах его жестокое сердце! Явился утром с целой ордой конных головоре Мол, старуху-мать свою хочет в нем поселить и прочих родичей, коим не терпится в городе жить.

А мы вчетвером будем ютиться в чулане при мастерской. Будь ты хоть трижды учен, как Сократ, Платон и Аристотель, вместе взятые, не только знай все о звездах - сто раз побывай на них, все равно какой-то грязный невежда, который не может отличить Вегу от сверкающей сопли у себя под носом, имеет право с громом вломиться к тебе и выгнать из дому. Где я их возьму? Я кто - богатый торгаш или князь? Пятьсот динаров, даст бог, наскребу, а тысячу - нет, не сумею. Пусть рубит голову,- если на то будет божье соизволение.

Ничего не поделаешь, сын. Словно взглянул на петлю над собою. У Рысбека грамота с печатью султана. Вот и вписали нас в эту проклятую грамоту. Что делает люд- ская зависть.

Тут не то что волосы рвать, платье драть - от обиды грудь раздерешь до сердца! Икта - пожалование временное, и жадный иктадар, пока у него власть, постарается выжать из мастерской сколько сумеет.

И выжимать он будет всеми способами. За десять лет, видит бог, он дотла разорит доходное заведение и загонит семейство Ибрахима в могилу.

В глазах работников - сумрак. Ибрахим, конечно, хозяин прижимистый, но все же он -. Он лучше, чем чужак, свирепый сельджук, который теперь не оставит их в покое. Только первый день, и уже началось Ноги Омара сделались ватными. Он, внезапно ослабевший; схватился за опорный столб навеса и криво сполз под него, попутно ударившись головой о тупой сук.

С разбитого затылка на шею заструилась кровь. С исчезновением Ферузэ для него что-то кончилось. Теперь ты сам должен себе помочь. Не пора ли подумать о службе?

Омар - о своем: Нет, он не сможет там жить. Где уж тут читать и писать. Переселяйся в келью при медресе. Я тебя не гоню, не подумай, но там тебе будет удобнее. Дам чуточку денег, внесешь плату вперед за полгода,- и живи себе на здоровье.

Но нас не забывай. Да, конечно, Ибрахим его не гонит. Но юноше обидно, что отец так легко расстается с. И в то же время заманчиво жить одному, начать свой особый путь, как птенцу перед тем, как слететь с гнезда: Впереди - весь мир. Но и ты не подумай, что я рад от вас убежать, покинуть в беде. Палаточник, бедный и темный. Таких, как я,- тьма на свете. А ты человек, отмеченный богом. Не будь этой беды, я вывел бы тебя к твоим звездам. Только выйдя на улицу, он вполне осознал, какое страшное несчастье их постигло.

По дороге, припомнив, Омар произнес с полынной душевной горечью: На мир изменчивый питать надежды - То заблужденье бедного невежды Стихи Катрана ибн Мансура. Поэт изображает землетрясение, до основания разрушившее Тебриз. Невозможно было сыскать меж горизонтов город, равный ему по безопасности, богатству и совершенству.

Каждый занимался тем, к чему влекло его сердце: Третий добивался славы, четвертый - достатка. И в одно мгновение земля разверзлась, шарахнулись в сторону реки, низины вздыбились, вершины опали. И не стало никого, кто бы мог сказать другому: Нечто вроде Тебризского землетрясения и случилось с семейством Ибрахима. Утром встал совершенно разбитый. Чуть живой, он поплелся к шейху Назиру.

Будто язва у него внутри, она жжет, как горячий уголь. Сев, точнее, упав на ветхий коврик, уронив голову на колени и еле ворочая языком, сбиваясь, он рассказал наставнику о том, что произошло у них дома. Ему надлежит теперь самому заботиться о. И среднюю науку - математику. И высшую науку - метафизику. Ты сведущ во всех областях современного знания. Где ты сможешь сейчас их применить? Учить в мектебе семилетних детей читать, писать и считать - уж на это у всякого хватит ума.

Я скажу, чтоб тебе дали должность. Правда, не разбогатеешь, но и без хлеба не будешь сидеть. Может,- он грустно усмехнулся,- когда-нибудь станешь главным судьей Нишапура - сам будешь брать в икту что захочешь.

Но Омар, пришибленный горем и похмельем, утратил способность радоваться.

Book: Заклинатель змей

На изможденном лице - отрешенность, в мокрых глазах - сосредоточенность, сухие губы что-то тихо шепчут. Будто он вспоминает забытую молитву. Он тяжко вздохнул и произнес бесцветным голосом: Ученью не один мы посвятили год, Затем других учпть пришел и наш черед.

Какие ж выводы из этой всей науки? Омар, не поднимая глаз, ответил с отчаянием: Из праха вышли мы, нас ветер унесет Это были его первые стихи,- если не считать, конечно, острых и злых четверостиший, в которых он высмеивал своих неуклюжих приятелей. И ты не читай. В наш век стихотворство - опасное занятие.

Несколько дней понадобилось Омару, чтобы хоть немного оправиться от последствий попойки. Как от теплового удара. И зачем ему надо было себя травить? Он пришел навестить родителей и заодно похлебать у них белого, с простоквашей, супа и пожевать сушеного кебаба.

Ему бы пройти в мастерскую прямо с улицы, через ход запасной. Однако ноги сами, по привычке, занесли его в жилой двор. Отворив калитку в тяжелых воротах, он ступил - на большую желтую собаку с отрубленными ушами и хвостом Хорошо, что Омар захватил с собой толстую красную палку для пущей важности, теперь он учитель - иначе бы не отбиться от своры огромных степных волкодавов, заполнивших двор.

Из войлочной юрты, разбитой во дворе, с криками бегут свирепого вида люди с раскосыми глазами. В родном своем доме чужой. Омар еле успел юркнуть через улицу в мастерскую. Догнали б - избили. От калитки к дворику мастерской ведет узкий длинный проход между высокой оградой жилого двора и глухой стеной рабочих помещений. Так что Омара еще никто не заметил. Он прислонился спиною к стене, уронил голову на грудь.